Неточные совпадения
— Стихотворство у нас, — говорил товарищ мой трактирного обеда, — в разных смыслах как оно приемлется, далеко еще отстоит величия.
Поэзия было пробудилась, но ныне паки дремлет, а стихосложение шагнуло один раз и
стало в пень.
— Долли, постой, душенька. Я видела Стиву, когда он был влюблен в тебя. Я помню это время, когда он приезжал ко мне и плакал, говоря о тебе, и какая
поэзия и высота была ты для него, и я знаю, что чем больше он с тобой жил, тем выше ты для него
становилась. Ведь мы смеялись бывало над ним, что он к каждому слову прибавлял: «Долли удивительная женщина». Ты для него божество всегда была и осталась, а это увлечение не души его…
— Совершенно ясно, что культура погибает, потому что люди привыкли жить за счет чужой силы и эта привычка насквозь проникла все классы, все отношения и действия людей. Я — понимаю: привычка эта возникла из желания человека облегчить труд, но она
стала его второй природой и уже не только приняла отвратительные формы, но в корне подрывает глубокий смысл труда, его
поэзию.
«Каждый пытается навязать тебе что-нибудь свое, чтоб ты
стал похож на него и тем понятнее ему. А я — никому, ничего не навязываю», — думал он с гордостью, но очень внимательно вслушивался в суждения Спивак о литературе, и ему нравилось, как она говорит о новой русской
поэзии.
Когда социализм был еще мечтой и
поэзией, не
стал еще прозой жизни и властью, он хотел быть организованной человечностью.
Он
стал писать дневник. Полились волны
поэзии, импровизации, полные то нежного умиления и поклонения, то живой, ревнивой страсти и всех ее бурных и горячих воплей, песен, мук, счастья.
Булгаков ответил на нее
статьей «Без плана» (там же, № 6; перепечатана: Альманах
поэзии.
Лишь при таком предположении и
становится понятна роль мифотворчества в истории человечества, где «Dichtung» мифа нередко объясняет полновесную «Wahrheit» [Вымысел,
поэзия, истина, правда (нем.).] истории.
Ведь если только Данте сохранял верность сердца к Беатриче, как он свидетельствует своей
поэзией, то жена была для него лишь наложницей, а
стало быть, и сам он, имея наложницу, постольку изменял заветам любви своей, — и ее образ был бы, конечно, целостнее и чище без этой измены.
С Г. И. Чулковым С. Н. Булгаков полемизировал по поводу его
статьи «
Поэзия Владимира Соловьева» (Вопросы жизни. 1905.
Но Белинский черпал столько же из самого источника; взгляд Станкевича на художество, на
поэзию и ее отношение к жизни вырос в
статьях Белинского в ту новую мощную критику, в то новое воззрение на мир, на жизнь, которое поразило все мыслящее в России и заставило с ужасом отпрянуть от Белинского всех педантов и доктринеров.
Об застое после перелома в 1825 году мы говорили много раз. Нравственный уровень общества пал, развитие было перервано, все передовое, энергическое вычеркнуто из жизни. Остальные — испуганные, слабые, потерянные — были мелки, пусты; дрянь александровского поколения заняла первое место; они мало-помалу превратились в подобострастных дельцов, утратили дикую
поэзию кутежей и барства и всякую тень самобытного достоинства; они упорно служили, они выслуживались, но не
становились сановитыми. Время их прошло.
Пока оно было в несчастном положении и соединялось с светлой закраиной аристократии для защиты своей веры, для завоевания своих прав, оно было исполнено величия и
поэзии. Но этого
стало ненадолго, и Санчо Панса, завладев местом и запросто развалясь на просторе, дал себе полную волю и потерял свой народный юмор, свой здравый смысл; вульгарная сторона его натуры взяла верх.
Во Франции некогда была блестящая аристократическая юность, потом революционная. Все эти С.-Жюсты и Гоши, Марсо и Демулены, героические дети, выращенные на мрачной
поэзии Жан-Жака, были настоящие юноши. Революция была сделана молодыми людьми; ни Дантон, ни Робеспьер, ни сам Людовик XVI не пережили своих тридцати пяти лет. С Наполеоном из юношей делаются ординарцы; с реставрацией, «с воскресением старости» — юность вовсе не совместна, — все
становится совершеннолетним, деловым, то есть мещанским.
Да, чем дальше подвигаюсь я в описании этой поры моей жизни, тем тяжелее и труднее
становится оно для меня. Редко, редко между воспоминаниями за это время нахожу я минуты истинного теплого чувства, так ярко и постоянно освещавшего начало моей жизни. Мне невольно хочется пробежать скорее пустыню отрочества и достигнуть той счастливой поры, когда снова истинно нежное, благородное чувство дружбы ярким светом озарило конец этого возраста и положило начало новой, исполненной прелести и
поэзии, поре юности.
Только в ренессансную эпоху
стал нам по-настоящему близок Достоевский, полюбили
поэзию Тютчева и оценили Вл. Соловьева.
Для представителей духовенства христианство давно
стало повседневной прозой, искавшие же нового христианства хотели, чтобы оно было
поэзией.
Зато
стал углубляться в значение церковных песнопений, от одних умилялся душой, от других приходил в священный восторг;
поэзия Дамаскина его восхищала.
Губернатор, читая
статью, прослезился, читали ее даже казанские дамы, а редактор в первое воскресенье был приглашен к губернатору обедать, и после обеда губернаторша имела с ним разговор о
поэзии и чувствах.
Это было первое общее суждение о
поэзии, которое я слышал, а Гроза (маленький, круглый человек, с крупными чертами ординарного лица) был первым виденным мною «живым поэтом»… Теперь о нем совершенно забыли, но его произведения были для того времени настоящей литературой, и я с захватывающим интересом следил за чтением. Читал он с большим одушевлением, и порой мне казалось, что этот кругленький человек преображается,
становится другим — большим, красивым и интересным…
Статьи Добролюбова,
поэзия Некрасова и повести Тургенева несли с собой что-то, прямо бравшее нас на том месте, где заставало.
Мне сто раз, среди этого тумана, задавалась странная, но навязчивая греза: «А что, как разлетится этот туман и уйдет кверху, не уйдет ли с ним вместе и весь этот гнилой, склизлый город, подымется с туманом и исчезнет как дым, и останется прежнее финское болото, а посреди его, пожалуй, для красы, бронзовый всадник на жарко дышащем, загнанном коне?» Одним словом, не могу выразить моих впечатлений, потому что все это фантазия, наконец,
поэзия, а
стало быть, вздор; тем не менее мне часто задавался и задается один уж совершенно бессмысленный вопрос: «Вот они все кидаются и мечутся, а почем знать, может быть, все это чей-нибудь сон, и ни одного-то человека здесь нет настоящего, истинного, ни одного поступка действительного?
Но, перейдя в корпус, Александров
стал стыдиться этих стишков. Русская
поэзия показала ему иные, совершенные образцы. Он не только перестал читать вслух своих несчастных птичек, но упросил и мать никогда не упоминать о них.
А
поэзию как же я
стану отвергать, когда я чувствую ее и в природе, и в сочетании звуков.
— Какая
поэзия в том, что глупо?
поэзия, например, в письме твоей тетки! желтый цветок, озеро, какая-то тайна… как я
стал читать — мне так
стало нехорошо, что и сказать нельзя! чуть не покраснел, а уж я ли не отвык краснеть!
Утонченный индивидуализм нового времени, которое, впрочем,
стало очень старым, индивидуализм, идущий от Петрарки и Ренессанса, был бегством от мира и общества к самому себе, к собственной душе, в лирику,
поэзию, музыку.
С год тому назад я читал в журнале
статью его, написанную с страшною претензией на самую наивную
поэзию, и при этом на психологию.
Ко времени пикника сердце барона, пораженное эффектом прелестей и талантов огненной генеральши, будет уже достаточно тронуто, для того чтоб искать романа;
стало быть, свобода пикника, прелестный вечер (а вечер непременно должен быть прелестным), дивная природа и все прочие аксессуары непременно должны будут и барона и генеральшу привести в особенное расположение духа, настроить на лад сентиментальной
поэзии, и они в многозначительном разговоре (а разговор тоже непременно должен быть многозначительным), который будет состоять большею частию из намеков, взглядов, интересных недомолвок etc., доставят себе несколько счастливых, романтических минут, о которых оба потом будут вспоминать с удовольствием, прибавляя при этом со вздохом...
Родные русские слова, слова
поэзии, слова любви наэлектризовали Савина еще более, и после спетого последнего романса он неожиданно для самого себя внезапно очутился у ног Лили и, схватив ее руки,
стал покрывать их горячими поцелуями.
Потом, в своей камере, когда ужас
стал невыносим, Василий Каширин попробовал молиться. От всего того, чем под видом религии была окружена его юношеская жизнь в отцовском купеческом доме, остался один противный, горький и раздражающий осадок, и веры не было. Но когда-то, быть может, в раннем еще детстве, он услыхал три слова, и они поразили его трепетным волнением и потом на всю жизнь остались обвеянными тихой
поэзией. Эти слова были: «Всех скорбящих радость».
О творчестве Кюхельбекера — в работах: Н. К. Гудзий, Поэты-декабристы («Каторга и ссылка», 1925, № 21, стр. 181 и сл.; то же в сб. «100-летие восстания декабристов», М. 1928, стр. 181 и сл.); В. Н. Орлов — в
статье при Дневнике Кюхельбекера (1929) и в очерке «
Статья Кюхельбекера «
Поэзия и проза» (сб. «Лит. наследство», т. 59, 1954, стр. 381 и сл.); Ю. Н. Тынянов, Пушкин и Кюхельбекер (сб. «Лит. наследство», т. 16–18, 1934, стр. 321 и сл.) и в
статье при Сочинениях Кюхельбекера (т. I, 1939).
— Если
поэзия не решает вопросов, которые кажутся вам важными, — сказал Ярцев, — то обратитесь к сочинениям по технике, полицейскому и финансовому праву, читайте научные фельетоны. К чему это нужно, чтобы в «Ромео и Жульетте», вместо любви, шла речь, положим, о свободе преподавания или о дезинфекции тюрем, если об этом вы найдете в специальных
статьях и руководствах?
— Да, — продолжал Бегушев, все более и более разгорячаясь, — я эту песню начал петь после Лондонской еще выставки, когда все чудеса искусств и изобретений свезли и
стали их показывать за шиллинг… Я тут же сказал: «Умерли и
поэзия, и мысль, и искусство»… Ищите всего этого теперь на кладбищах, а живые люди будут только торговать тем, что наследовали от предков.
Эти портретисты так исказили черты романтической
поэзии, так напели о своем стремлении и о своей любви, что и хороших романтиков
стало скучно и невозможно читать.
Самое отношение к миру теряется, человек действует заодно и как одно с миром, сознание заволакивается туманом; час заклятия
становится часом оргии; на нашем маловыразительном языке мы могли бы назвать этот час — гениальным прозрением, в котором стерлись грани между песней, музыкой, словом и движением, жизнью, религией и
поэзией.
Один из интереснейших примеров длинного путешествия заклинаний — заговоры от лихорадки, исследованные А. Н. Веселовским [А. Н. Веселовский Разыскания в области русского духовного стиха,
статья VI — «Духовные сюжеты в литературе и народной
поэзии румын».
Дюмон. О прекрасном паже короля Рене [Рене Анжуйский (1408–1480) — король Неаполя, Сицилии и граф Прованский. Двор короля Рене был средоточием искусства и
поэзии своего времени.]? Помню, помню и готов исполнить желание ваше, только боюсь, чтобы меня не
стал передразнивать Вадбольский, как он делал это некогда в Москве, в доме князя Черкасского.
Еще гораздо важнее то, что с течением времени многое в произведениях
поэзии делается непонятным для нас (мысли и обороты, заимствованные от современных обстоятельств, намеки на события и лица); многое
становится бесцветно и безвкусно; ученые комментарии не могут сделать для потомков всего столь же ясным и живым, как все было ясно для современников; притом ученые комментарии и эстетическое наслаждение — противоположные вещи; не говорим уже, что через них произведение
поэзии перестает быть общедоступным.
Я постоянно участвовал небольшими статейками в «Московском вестнике», и в 1830 году, когда журналисты, прежде поклонявшиеся Пушкину,
стали бессовестно нападать на него, я написал письмо к Погодину о значении
поэзии Пушкина и напечатал в его журнале.
И инстинкт здоровья и молодости льстил ей и лгал, что настоящая
поэзия жизни не пришла, а еще впереди, и она верила и, откинувшись на спинку стула (у нее распустились волосы при этом),
стала смеяться, а глядя на нее, смеялись и остальные.
В 1835 г. Белинский напечатал в «Телескопе»
статью о стихотворениях молодого поэта, в которой утверждал, что у Кольцова — необыкновенный поэтический талант, и определял сущность его
поэзии.
Но когда мало-помалу распространились и утвердились у нас более правильные понятия о
поэзии вообще, тогда оставили предубеждение против народных песен,
стали их собирать и даже подражать им.
С течением времени понятия о том, что можно считать прекрасным в
поэзии, несколько изменились, в народных песнях признали действительные их достоинства и
стали по всей России собирать их.
Г. Милюков, к сожалению, не сделал этого, и потому его
статья о народной
поэзии русской не имеет окончательной полноты.
Римская
поэзия воспевает отвлеченные возвышенные идеи да сильных мужей, вроде того, который не побледнеет, если весь мир
станет пред ним разрушаться.
В этом мертвом лесе, пожалуй, была своя
поэзия, но непривычному человеку как-то
становится в нем грустно и тяжело, как в пустом доме, из которого только что вынесли покойника.
С. 225).] читать лекции, — говорит о настроении романтиков: „Ненависть к прогрессу и миру действительности привела к тому, что склонность к фантазии и чудесному
стала душою
поэзии и прозы“.
— Иван Павлыч, принеси мне из кабинета чертеж. Между окнами висит. Ты посмотри, Василий Петрович, дело-то какое грандиозное: право, я даже
поэзию в нем нынче находить
стал.
— Ну, вот, вот… Так я и знал, — рассердится читатель. — Молодой человек и непременно двадцати шести лет! Ну, а дальше что? Известно что… Он попросит
поэзии, любви, а она ответит прозаической просьбой купить браслет. Или же наоборот, она захочет
поэзии, а он… И читать не
стану!
Наместо оды
стали пробовать все роды и формы
поэзии.